Исход из Крыма: интервью Киры Колдомасовой-Баумгартен

Исход из Крыма: интервью Киры Колдомасовой-Баумгартен

В эти дни тысячи людей в разных частях света вспоминают историческую дату: 100 лет назад из Крыма начался русский исход. Тогда участники Белого движения, потерявшие позиции в войне с Красной Армией и разделяющие их взгляды, не представлявшие себя в советской стране, взошли на корабли под руководством генерала Врангеля и покинули родные земли. Многие из 150 тысяч эмигрантов осели на берегах Средиземноморья, в Европе. Самой дальней точкой стала Южная Америка. «Вести в субботу» расскажут о тех, кто живет на берегу Атлантики, на границе Уругвая и Аргентины. В эфире – интервью Киры Колдомасовой-Баумгартен.

— Здравствуйте, Кира Николаевна.

— Здравствуйте. Очень приятно.

— Вы же в эмиграции не только очень давняя, но и, наверное, самая дальняя?

— Дальняя.

— Это же не Волга?

— Нет.

— Что это?

— Замечательный залив.

— Rio de la Plata. И мы в Уругвае. Через речку – Аргентина. Если просто маршрут прочертить, какой у вас получается, у ваших предков? Крым, а дальше что?

— Крым, Югославия – это у бабушки. Чехословакия, Германия, Аргентина.

— В Аргентине когда оказались?

— В 1949 году. Мой отец был инженером, ему уже было за пятьдесят. Он устроился тут инженером в госпитале, то есть строил госпиталь. Потом дело пошло хуже, потому что отец работал в Foundation Eva Peron. Потому что их закрыли сразу же, когда Перон пал, отца отправили в министерство какое-то, ему заморозили жалованье на несколько лет. Тем временем я сдавала без конца экзамены, чтобы поступить на медицинский факультет. Наконец, мне это удалось, и я окончила медицинский факультет.

— То есть вы медик по профессии?

— Да, я врач. Моя мечта была хирургия. Но, к сожалению, для этого нужно было иметь очень большие локти, а у меня их не было, и знакомства, конечно. Знакомств у меня тут не было.

— Кто вы для себя? Аргентинка?

— Я русская.

— Да?

— Я стопроцентно русская. И нам вообще в голову не приходило, что мы другой нации.

— Я вам сейчас очень странный вопрос задам. А стоило уезжать, оказываться в Югославии, Словакии, Германии, Аргентине?

— Конечно. Моего отца сразу бы расстреляли или послали бы в концлагерь. Все мои друзья, которые остались, наши друзья, которые остались в Словаки и говорили, уже Советы переменились, все умерли в концлагерях.

— Это уже после войны?

— После войны, в 1945-м. Их погрузили и отправили.

— Как вам жилось во Вторую мировую?

— Моя мама все время слушала радио.

— Советское радио подпольно слушала?

— Да, подпольно слушала.

— То есть все равно оставалась с Россией где-то в сердце?

— Да.

— На самом деле сколько же испытаний на вашу долю выпало уже в новых странах, где русские не русские.

— Да. Но были страны, которые к нам не очень дружественно относились. Но словаки к нам очень хорошо относились. Мы же им помогли, потому что все наши инженеры построили Словакию, все эти дороги, госпиталя.

— Это между двумя войнами вы имеете в виду?

— Да.

— А здесь вы держались друг друга, русские?

— Да. Для меня самый замечательный момент была суббота, когда мы собирались своей группой, разведчиками, и пели, и играли, и выступали.

— Вы имеете в виду юных разведчиков?

— Да, юных.

— Белогвардейское молодежное движение?

— Да, это скауты.

— Больше всего на слуху в России сейчас парагвайские русские – генерал Беляев, вот эти вот русские в парагвайской армии. Ну, так сложилось. А в Аргентине, в Уругвае кто такие звезды русской общины?

— У нас было двадцать три общества, и все мы ругались между собой, к сожалению.

— Почему?

— Потому что каждый хотел брать верх, а было их там три-четыре человека.

— Это, кстати, удивительная русская национальная черта наша.

— Да.

— Очень разобщенная, к сожалению, оказывалась община. Политика влияла или амбиции?

— Амбиции, я думаю. Нас все меньше и меньше. Мы все уходим туда.

— Но дети-то остались, чтобы на русском говорить?

— Мои дети говорят по-русски великолепно. Те дети все говорят по-русски. Но, конечно, среда влияет.

— Какой вам показалась Россия, когда вы вернулись в первый раз?

— Я не помню. Это был 1993 год. Когда было столетие Бенуа. Я нашла своих родственников с отцовской стороны

— А выжили?

— Ну, одного расстреляли.

— Эта Россия образца после 70 лет советской власти напомнила вам о той России, о которой вам рассказывали родители? Или это была какая-то уже совершенно другая страна?

— Музеи, театры были такие же, как и раньше. Так что это сохранилось. Но люди были другие.

— Существует несколько взглядов на последовательность российской истории. Для одних история России – это нечто все-таки непрерывное, с зигзагами, но это одна страна, одна история. Для других существуют так называемые нулевые километры – 1917 год (нулевой километр и как бы новый зачет) или 1991-й. А вот вы как считаете российскую историю?

— 1917 год – ужасный, последующие годы – отвратительные. Миллионы людей погибли. Это же не два, не три человека – это миллионы! Ни за что.

— Сейчас есть разные взгляды на предстоящее столетие исхода из Крыма. Для одних это шанс примирения через сто лет, возможность перевернуть страницу. Есть люди, которые до сих пор рассуждают категориями победителей и проигравших в Гражданской войне. Что правильнее?

— Я думаю, что это было историческое событие. Нет ни выигравших, ни проигравших. Это часть истории.

— Пора пожать друг другу руки?

— Думаю, что да.

Источник: Вести

02:15
RSS
Нет комментариев. Ваш будет первым!
Загрузка...